В конце 1920-х годов Моисей Гинзбург попытался решить задачу, которая до сих пор остаётся актуальной: как сделать жильё меньше, дешевле и рациональнее, не сделав его хуже. Дом Наркомфина сегодня выглядит почти привычно: ленточные окна, свободный первый этаж, плоская кровля, сложные многоуровневые квартиры. Но в конце 1920-х годов всё это было радикальным экспериментом. Возникает вопрос: зачем понадобилось сложно переустраивать обычный жилой дом?

Ответ лежал не только в архитектуре, но и в попытке заново определить саму модель повседневной жизни. Гинзбург и его коллеги искали способ сделать жильё компактнее, экономичнее и рациональнее, не превращая его при этом в набор тесных комнат. Отсюда появились многоуровневые ячейки, редкие общие коридоры, помещения разной высоты, новые строительные блоки и даже эксперименты с цветом, который должен был менять субъективное ощущение пространства.

Но у Наркомфина была и другая предыстория — международная. В те же годы Ле Корбюзье формулировал свои знаменитые пять принципов современной архитектуры: опоры, свободный план, свободный фасад, ленточные окна и плоскую эксплуатируемую кровлю. Насколько сильно эти идеи повлияли на Гинзбурга и Милиниса? И был ли Наркомфин просто советским вариантом европейского модернизма — или советские эксперименты с жильём сами начали влиять на дальнейшее развитие архитектуры?

История Наркомфина — это не только история одного здания. Это история о том, как архитекторы попытались превратить жильё в предмет исследования: измерить его эффективность, пересчитать пространство, изменить бытовые привычки и проверить новые принципы в реальном строительстве.

Чтобы понять, почему этот дом оказался настолько необычным и почему спустя почти сто лет он всё ещё воспринимается современным, нужно начать не с его фасадов и даже не со строительства. Начать нужно с Моисея Гинзбурга — с его ранних книг, интереса к ритму и восприятию пространства, знакомства с европейским модернизмом и исследований нового типа жилья.

Моисей Гинзбург до Наркомфина: сначала исследователь, потом архитектор авангарда

Моисей Яковлевич Гинзбург родился в Минске в 1892 году. Его профессиональное образование оказалось необычно разносторонним. Он учился в Париже, затем в Миланской академии художеств, где получил академическую художественную подготовку. Вернувшись в Россию, Гинзбург почувствовал нехватку инженерных знаний и продолжил образование в Рижском политехническом институте, который во время Первой мировой войны находился в эвакуации в Москве. Таким образом, уже в молодости в нём соединились две традиции — архитектора-художника и инженера.

После революции Гинзбург некоторое время работал в Крыму, изучал историческую и народную архитектуру, а в начале 1920-х перебрался в Москву. С 1921 года он преподавал в МВТУ и во ВХУТЕМАСе — одном из главных центров формирования советского архитектурного авангарда. [17]

Важно, что Гинзбург стал известен ещё до того, как построил Наркомфин. Его карьера развивалась в необычной последовательности: сначала теория, преподавание и профессиональная дискуссия — и лишь затем крупные реализованные здания.

Первой программной книгой стала опубликованная в 1923 году работа «Ритм в архитектуре». Гинзбург пытался понять, существуют ли объективные закономерности, определяющие восприятие архитектурной композиции. Его интересовали повторение элементов, интервалы, симметрия и её нарушение, горизонтальные и вертикальные направления, динамика архитектурной массы, нарастание и убывание ритма. Структура книги сама напоминает исследовательскую программу: от «космической универсальности ритма» и различия динамического и статического ритма до «коллизии вертикальных и горизонтальных сил» и математической природы гармонии. [1]

Для понимания будущего Наркомфина это важно. Гинзбург уже тогда рассматривал архитектуру не просто как композицию красивых фасадов. Он пытался понять механизм воздействия формы на человека. Почему длинная горизонталь воспринимается спокойно? Почему вертикаль создаёт напряжение? Как повторение одинаковых элементов заставляет глаз двигаться по фасаду? Когда регулярность становится монотонной, а нарушение ритма — выразительным?

Именно этот метод впоследствии станет характерным для всей его работы: вместо того чтобы принимать архитектурные решения исключительно интуитивно, Гинзбург пытается разложить проблему на составляющие и найти закономерности.

Что Гинзбург вынес из исследования ритма

В книге «Ритм в архитектуре» (1923) Гинзбург пытался понять не стиль конкретной эпохи, а более общие законы, по которым человек воспринимает архитектуру. Он начинает с почти программной формулы:

«Ритмом проникнута вселенная».

Для него ритм — это не просто чередование одинаковых окон или колонн. Это способ организовать восприятие формы. Отсюда второй важный вывод:

«Сущность всякого ритмического явления заключается прежде всего в движении».

Само здание неподвижно, но архитектура заставляет двигаться взгляд: вдоль ряда окон, вверх по вертикалям, по протяжённой горизонтали фасада. Поэтому Гинзбург особенно внимательно исследует столкновение вертикальных и горизонтальных сил. Вертикаль воспринимается как напряжение и движение вверх, горизонталь — как протяжённость, устойчивость и покой. [1]

Не менее важен вывод о повторении. Механическая регулярность быстро становится монотонной. Сильная композиция должна сначала установить закономерность, а затем уметь её нарушить или подчинить более крупному целому:

«Надо создать ритм для того, чтобы суметь преодолеть его».

Отсюда возникает характерная для Гинзбурга идея: архитектурную композицию можно не только чувствовать, но и анализировать — через интервалы, повторения, пропорции, количество элементов, направления и модуль. Он даже говорит о «ритмическом биении космоса», пытаясь найти за разнообразием исторических стилей общие закономерности. [1]

Главное, что Гинзбург вынес из этой работы, — метод. Архитектурную форму можно разобрать на составляющие, исследовать воздействие каждой из них на человека и затем сознательно собрать пространство заново.

Именно этот способ мышления позже окажется важен для Наркомфина. Только вместо ритма колонн Гинзбург начнёт анализировать уже площадь квартиры, её объём, высоту помещений, количество лестниц и коридоров. Объект исследования изменится, но принцип останется прежним: не принимать существующее решение как данность, а выяснить закономерности и попытаться найти более эффективную форму. [1]

От «Ритма» к «Стилю и эпохе»: какой должна быть архитектура нового времени

Через год после «Ритма в архитектуре», в 1924-м, Гинзбург выпускает книгу, которая уже не просто анализирует архитектуру, а предлагает ей новый курс — «Стиль и эпоха. Проблемы современной архитектуры». Если предыдущая работа была попыткой понять, как человек воспринимает форму, то теперь вопрос поставлен шире и жёстче: какой должна стать архитектура мира, который уже изменили машина, промышленность, новые материалы и новый образ жизни?

Гинзбург пишет о «в муках рождающемся новом стиле, диктуемом новой жизнью». Для него архитектурный стиль не может возникнуть из очередной стилизации под прошлое. Если общество живёт иначе, строит иначе и производит иначе, то и архитектура должна измениться не внешне, а по своей внутренней логике.

Одним из главных символов этого нового мышления для Гинзбурга становится машина. Не как образец внешней формы, которую нужно копировать, а как пример предельной целесообразности. Он пишет: «В машине нет и не может быть ничего лишнего, ничего случайного, ничего „декоративного“». Каждая деталь существует потому, что выполняет определённую функцию, а сама конструкция подчинена ясно поставленной задаче. [2]

Отсюда Гинзбург выводит принцип, который позднее станет ключевым и для Наркомфина: архитектор должен начинать не с формы, а с проблемы. Машина, по его словам, требует от конструктора «необычайно четко выраженной мысли, ясно осознанной цели». То же самое он хочет перенести в архитектуру — заменить интуитивное сочинение формы «чётким и ясным конструированием», которое становится «точным ответом на определённо поставленную задачу».

В этой логике меняется и само понимание красоты. Архитектурная выразительность должна рождаться не из декоративного излишества, а из точности решения. Гинзбург говорит о «наиболее экономном употреблении» материала для достижения поставленной цели. Экономия здесь означает не бедность формы, а отсутствие случайного: конструкция, материал, функция и пространство должны работать как единая система.

При этом Гинзбург вовсе не предлагает превратить архитектуру в сухую инженерию. Он прямо оговаривает, что «эстетическая эмоция» не исчезает. Меняется источник этой эстетики. Красота должна возникать не поверх конструкции, а из самой логики здания — из того, насколько точно оно отвечает своему назначению. [2]

Именно здесь особенно ясно проявляется будущий метод Наркомфина. Через несколько лет Гинзбург будет действовать почти буквально по схеме, сформулированной в «Стиле и эпохе»: сначала определить проблему малогабаритного жилья, затем разложить её на составляющие, сравнить разные схемы, просчитать площадь, объём, лестницы и коридоры — и только после этого получить архитектурную форму.

В этом смысле главную мысль книги можно свести к одной формуле:

Форма не должна быть придумана заранее — она должна стать результатом правильно поставленной и последовательно решённой задачи.

«Стиль и эпоха» быстро превращает 32-летнего Гинзбурга в одного из главных теоретиков нового советского зодчества. Уже в 1925 году он становится одним из организаторов ОСА — Объединения современных архитекторов, а с 1926 года вместе с Александром Весниным формирует вокруг журнала «Современная архитектура» профессиональную среду конструктивистов. [2; 17]

Поэтому к моменту начала работы над Наркомфином Гинзбург подходит уже не как молодой архитектор в поиске собственного языка. Сначала он сформулировал метод новой архитектуры — и только затем получил возможность проверить этот метод на реальном доме.

Ле Корбюзье и Гинзбург: пять принципов, которые встретились в Наркомфине

Есть соблазн выстроить эту историю очень просто. В 1926 году Ле Корбюзье и Пьер Жаннере формулируют текст «Пять пунктов новой архитектуры», а в 1927-м Ле Корбюзье уже публично представляет эту систему как программный манифест — в частности, в связи с домами Вайсенхофа в Штутгарте. Именно 1927 год Фонд Ле Корбюзье указывает как момент теоретического оформления знаменитых пяти принципов.  [3]

А уже в 1928–1930 годах в Москве строится дом Наркомфина — и в нём один за другим обнаруживаются почти все эти принципы.

Но прежде чем сделать вывод, что Гинзбург просто перенёс идеи Ле Корбюзье на московскую почву, стоит посмотреть, что именно провозглашали эти пять принципов и как каждый из них проявился в Наркомфине.

1. Дом на опорах — pilotis

Первый принцип Ле Корбюзье заключался в том, чтобы оторвать здание от земли. Несущие стены первого этажа заменялись системой железобетонных колонн, а пространство под домом освобождалось для движения людей, воздуха и зелени.

В Наркомфине этот принцип реализован буквально. Жилой корпус поднят на круглых железобетонных столбах, поставленных в три ряда. Перекрытия опираются на каркас, а нижний уровень в значительной части остаётся свободным. Благодаря этому здание не перекрывает участок сплошной стеной, а словно пропускает пространство парка под собой.  [4]

Причём у Гинзбурга была собственная практическая аргументация такого решения. Он считал первые этажи жилых домов не лучшим местом для квартир и видел преимущество открытого нижнего уровня в свободном движении воздуха и сохранении пространства участка. Поэтому даже здесь говорить о простом копировании Корбюзье было бы слишком прямолинейно.

2. Плоская крыша-сад

Второй принцип Ле Корбюзье — отказаться от традиционной скатной кровли и превратить крышу в полноценное используемое пространство: террасу, солярий или сад. Таким образом часть земли, которую здание занимает внизу, как бы возвращалась человеку наверху.

В Наркомфине кровля также становится частью жизни дома. На крыше жилого корпуса предусматривались солярий, площадки для отдыха и озеленение. После начала реставрации там были обнаружены бортики первоначальных цветников. На коммунальном корпусе существовала открытая летняя терраса с перголой.  [4; 13]

3. Свободный план

Третий принцип — plan libre, свободный план.

Когда вес здания принимают колонны, внутренние стены перестают быть обязательной частью несущей системы. Их расположение уже не должно повторяться этаж за этажом. Архитектор получает возможность организовывать внутреннее пространство исходя из функции, а не из положения капитальных стен.

Для Наркомфина именно это оказалось принципиально важным. Его основой стал монолитный железобетонный каркас с сеткой круглых колонн. Квартиры-ячеки вписывались в эту конструктивную сетку, но внутреннее пространство могло развиваться независимо от традиционной системы несущих стен. Благодаря этому стало возможно создавать сложные двухуровневые ячейки K и F, помещения разной высоты и пространственно накладывать квартиры друг на друга.  [4]

Здесь, впрочем, есть важная оговорка. Наркомфин нельзя назвать «свободным планом» в современном смысле, когда владелец квартиры может произвольно двигать перегородки. Наоборот, ячейки Гинзбурга были очень точно рассчитаны. Свобода заключалась не в произвольности планировки, а в освобождении плана от диктата несущей стены.

4. Ленточное окно

Четвёртый принцип Ле Корбюзье — горизонтальное ленточное окно.

Если наружная стена больше не несёт перекрытия, окно можно не зажимать между несущими простенками. Его можно растянуть вдоль фасада, получив значительно более равномерное естественное освещение.

В Наркомфине это решение становится одной из наиболее узнаваемых черт здания. Железобетонный каркас позволил устроить на восточном и западном фасадах непрерывные полосы остекления. Для дома была специально разработана собственная конструкция ленточных окон с деревянными подвижными частями.  [4]

Но и здесь форма напрямую связана с функцией. Восточный и западный фасады работают по-разному в течение дня: утром солнце попадало в спальни и вспомогательные помещения с востока, вечером — в основные жилые пространства, ориентированные на запад.

5. Свободный фасад

Наконец, пятый принцип — façade libre, свободный фасад.

Когда несущая функция окончательно переходит к внутреннему каркасу, наружная стена превращается прежде всего в ограждение. Она больше не обязана совпадать с конструктивными опорами и может проектироваться сравнительно независимо от них.

Именно так устроен Наркомфин. Несущую работу выполняет железобетонный каркас, а наружные стены толщиной около 36 см являются лёгким теплоизоляционным заполнением. Поэтому фасад можно было прорезать длинными окнами, по-разному решать восточную и западную стороны и не подчинять рисунок стены традиционной кирпичной конструктивной схеме.  [4]

И здесь возникает очевидный вопрос: не был ли Наркомфин просто советским воплощением манифеста Ле Корбюзье?

Ответ сложнее. Гинзбург, безусловно, хорошо знал работы Ле Корбюзье и находился с ним в одном международном профессиональном поле. Но к концу 1920-х годов советские конструктивисты уже сами проводили чрезвычайно серьёзные исследования массового жилья, которых не было в «пяти принципах». Ле Корбюзье прежде всего сформулировал новую конструктивно-пространственную грамматику здания. Гинзбург же пошёл дальше именно в разработке внутренней типологии жилья.

Пять принципов могут объяснить, почему Наркомфин стоит на колоннах, имеет свободный фасад, ленточные окна и эксплуатируемую крышу. Но они не объясняют, почему в доме появились ячейки F и K, почему комнаты получили разную высоту, почему один коридор обслуживает несколько жилых уровней и почему архитекторы начали считать отношение строительного объёма к полезной площади. Это уже собственная исследовательская линия Гинзбурга и Секции типизации Стройкома. [4; 16]

Особенно важна здесь хронология. Пять принципов Ле Корбюзье были сформулированы в 1926–1927 годах, а Наркомфин строился в 1928–1930-м. Личное знакомство Гинзбурга и Ле Корбюзье относится, по всей видимости, к московской поездке последнего в 1928 году, когда он приехал работать над Центросоюзом. То есть встречаются они в тот момент, когда Гинзбург уже является автором «Стиля и эпохи», одним из руководителей ОСА и участником исследований нового типа жилья. [3; 16]

А спустя два года характер их отношений хорошо показывает письмо Ле Корбюзье Гинзбургу от 17 марта 1930 года, начинающееся обращением «Мой дорогой Гинзбург». Они спорят уже не о том, какой формы должно быть жило здание, а о гораздо более масштабном вопросе — каким должен быть город будущего.

Поэтому формула «учитель — ученик» здесь не работает. Гораздо интереснее представить ситуацию иначе: в конце 1920-х годов две архитектурные лаборатории — западноевропейская и советская — одновременно искали язык нового жилья. Они следили друг за другом, встречались, спорили и приходили к близким решениям, но двигались к ним не всегда одним путём.

Именно поэтому через два десятилетия в Марсельской жилой единице Ле Корбюзье вновь появятся двухуровневые квартиры, внутренние коридоры-«улицы», общественные функции и эксплуатируемая кровля — решения, которые неизбежно заставляют вспомнить Наркомфин. Само по себе сходство ещё не является доказательством прямого заимствования, но хорошо показывает, насколько передовыми были московские эксперименты конца 1920-х. [16]

Модель жилой ячейки Марсельской жилой единицы Ле Корбюзье. Иллюстрация принципа «бутылка — бутылочница» (La Bouteille / le Bouteiller). Опубликована в Œuvre complète 1946–1952, т. 5, 1953.

Наркомфин воспринял язык европейского модернизма, но его наиболее интересные решения родились уже внутри собственной исследовательской школы Гинзбурга. Поэтому это не копия идей Ле Корбюзье, а один из самостоятельных экспериментов той же архитектурной революции.

Николай Милютин: заказчик, который сам проектировал будущее

Но даже самая радикальная архитектурная идея остаётся только теорией, пока не появляется человек, готовый превратить её в реальный эксперимент. В истории Наркомфина таким человеком стал Николай Александрович Милютин — народный комиссар финансов РСФСР и один из самых необычных государственных деятелей своего времени. [8; 12; 15]

Название дома буквально указывает на заказчика: это был жилой дом для сотрудников Народного комиссариата финансов РСФСР. Милютин, однако, выступал не только чиновником-заказчиком. Он был градостроительным теоретиком и рассматривал город как систему жилья, производства, транспорта, общественных функций и повседневной жизни. [8; 12; 15]

В отличие от многих государственных руководителей того времени, которые воспринимали архитектуру как оформление уже принятой программы, Милютин видел в ней инструмент изменения общества. Для него дом был не просто набором квартир, а системой, которая могла влиять на образ жизни людей.

Эти идеи он подробно изложил в своей главной работе — книге «Соцгород», опубликованной в 1930 году. [8]

«Соцгород» быстро вошёл в международную профессиональную дискуссию. В 1931 году вышло чешское издание; позднее книга была переведена на итальянский, английский, немецкий и французский языки. В СССР, напротив, после поворота градостроительной политики начала 1930-х работа Милютина надолго оказалась вне профессионального оборота. [8; 9]

Для истории модернизма «Соцгород» важен прежде всего как попытка описать индустриальный город через рациональную организацию расселения, производства, транспорта и общественной инфраструктуры. [8; 9]

Милютин рассматривал город будущего как систему, где жильё, производство, транспорт, общественные функции и природа должны быть организованы рационально. Его интересовали не только здания, но и сама структура городской жизни: где человек работает, как передвигается, где отдыхает и какие функции могут стать коллективными. [8; 9]

Гинзбург подходил к проблеме со стороны архитектуры: он исследовал размеры помещений, типы квартир, конструкцию, движение человека внутри пространства.

Милютин подходил к ней со стороны общества: его интересовало, как изменение пространства может изменить сам образ жизни.

Именно это совпадение сделало возможным появление Наркомфина. Для Гинзбурга это был шанс проверить многолетние исследования нового жилья в реальном здании. Для Милютина — возможность создать материальное воплощение идей о будущем быте. [12; 15]

Поэтому Наркомфин получил определение «опытного дома переходного типа».

Важно понимать смысл этого названия. Речь не шла о полном отказе от традиционной семьи или немедленном превращении здания в дом-коммуну. Гинзбург и Милютин искали промежуточную модель: человек сохранял собственное жилое пространство, но часть функций постепенно переносилась из индивидуальной квартиры в общественную инфраструктуру дома. [7; 12; 16]

Игнатий Милинис: второй архитектор Наркомфина

Имя Моисея Гинзбурга настолько прочно связано с Наркомфином, что роль второго автора проекта часто остаётся в тени. Однако исторически дом Наркомфина — это результат совместной работы Моисея Гинзбурга и Игнатия Милиниса. [4; 10]

Более того, Милинис был не просто молодым архитектором в команде знаменитого теоретика. К моменту работы над Наркомфином он уже принадлежал к числу наиболее перспективных представителей советского авангарда.

Милинис учился в Киевском архитектурном институте, затем во ВХУТЕИНе, где продолжил работу в мастерской Александра Веснина. К моменту переезда в Москву он уже имел практический опыт авангардного проектирования. [10; 11]

Милинис был не техническим помощником Гинзбурга, а самостоятельным архитектором-конструктивистом. Его сильной стороной была проектная разработка: перевод общей программы в конкретную композицию, планировку и детали здания. [4; 10; 11]

До Наркомфина Милинис вместе с И. Малоземовым и Я. Штейнбергом работал над клубом Союза строителей в Харькове — одним из ранних сооружений авангарда. Позднее его крупной самостоятельной работой стал клуб завода «Серп и Молот» в Москве (1929–1933). [10; 11]

В его дальнейшей практике сохранялся тот же интерес к общественным зданиям, новым типам жилья и рациональной организации пространства. [10]

Именно поэтому в Наркомфине он выступал не как помощник Гинзбурга, а как полноценный соавтор. Гинзбург принёс в проект многолетние исследования жилища, теорию конструктивизма и саму идею «опытного дома переходного типа». Милинис участвовал в превращении этой программы в конкретное здание — в разработку архитектурной композиции, объёмов, фасадов и пространственной организации комплекса. [4; 10]

Но даже самая смелая архитектурная идея могла остаться только чертежом, если бы для неё не существовало соответствующей строительной технологии. Следующий ключевой участник этой истории — инженер Сергей Прохоров.

Сергей Прохоров и «Техбетон»: инженерная основа Наркомфина

Прохоров пришёл к Наркомфину уже с серьёзным опытом работы с бетоном и железобетоном. В 1925 году он создал товарищество «Техбетон» — проектно-строительную организацию, которая занималась внедрением железобетонных каркасов, облегчённых стен и пустотелых бетонных блоков. К концу 1920-х «Техбетон» уже работал не как экспериментальная мастерская, а как полноценный инженерный коллектив, способный реализовывать сложные конструктивные решения на крупных стройках. [4]

Для Наркомфина это имело принципиальное значение. Традиционный жилой дом того времени в значительной степени зависел от несущих стен. Они принимали нагрузку от перекрытий, повторялись этаж за этажом и фактически диктовали планировку. Размеры помещений, расположение проёмов и даже возможность изменить внутреннюю структуру здания были жёстко связаны с кладкой.

В Наркомфине от этой логики решительно уходят. Основную нагрузку принимает железобетонный каркас — колонны и перекрытия. Наружные стены перестают быть главной несущей конструкцией и превращаются прежде всего в оболочку здания. [4]

Это изменение может показаться чисто техническим, но на самом деле именно оно открыло дорогу всей архитектуре Наркомфина. Каркас позволил поднять жилой корпус на колоннах, освободить первый этаж, сделать фасады независимыми от расположения несущих стен, растянуть окна в длинные горизонтальные ленты и, главное, создать сложные многоуровневые ячейки, которые свободно развиваются в разрезе.

Иначе говоря, архитектура Наркомфина начинается не с фасада, а с конструктивной схемы. Свободный план, свободный фасад и ленточные окна — те принципы, которые Ле Корбюзье формулировал теоретически, — здесь становились возможны именно потому, что стена освобождалась от несущей функции.

Прохоров не просто рассчитывал уже придуманное архитекторами здание. Его инженерная система фактически создавала условия, в которых архитектурный замысел вообще мог существовать. Гинзбург и Милинис могли придумать сложную пространственную организацию квартир, но без каркаса она осталась бы крайне трудной для реализации. «Техбетон» дал проекту ту технологическую базу, которая позволила превратить теорию в реальный дом. [4]

Особенно показательно, насколько привычной эта конструктивная логика стала сегодня. Современные многоэтажные жилые, общественные и высотные здания во многом строятся по тому же принципу: основные нагрузки воспринимают железобетонные колонны, пилоны, ядра и перекрытия, а наружные стены выполняют преимущественно ограждающую функцию.

То, что сегодня воспринимается почти как стандарт, в конце 1920-х было частью передового строительного эксперимента. И следующий шаг оказался вполне логичным. Если стена больше не должна держать дом, то какой она вообще должна быть? Ответ Прохорова и «Техбетона» оказался не менее радикальным: вместо тяжёлой традиционной кирпичной кладки в Наркомфине начали использовать лёгкие пустотелые бетонные блоки, причём часть из них изготавливали непосредственно на строительной площадке.

Блоки вместо кирпича: стройплощадка как маленький завод

После перехода к железобетонному каркасу возник следующий вопрос: если наружная стена больше не несёт здание, зачем делать её тяжёлой и кирпичной?

Для Гинзбурга и Прохорова это было частью более широкой задачи — перевести строительство из ремесленной логики в индустриальную. Дом должен был не столько «выкладываться», сколько собираться из стандартных элементов.

В Наркомфине для наружных стен использовали пустотелые бетонные камни типа «Крестьянин». Причём их производили прямо на строительной площадке. Туда привозили сырьё, в том числе шлак, и на месте формовали блоки нужного типа. [4]

На первый взгляд это выглядит противоположностью индустриализации: вместо завода — производство рядом с домом. Но в конце 1920-х развитой системы массового выпуска готовых стеновых элементов ещё не существовало. Поэтому стройплощадка фактически превращалась в небольшой временный завод.

Экономика была понятной. Пустоты снижали расход материала и вес стены, дешёвые заполнители позволяли меньше зависеть от кирпича, а более лёгкое ограждение уменьшало нагрузку на каркас и фундамент. Производство на месте также сокращало перевозку тяжёлых готовых изделий.

В публикациях конца 1920-х бетонитовые стены оценивались как заметно дешевле кирпичных; в отдельных расчётах разница доходила почти до двух раз. Для «Техбетона» это был не только способ сэкономить, но и шаг к стандартизации строительства. [4]

Наружная стена Наркомфина получилась многослойной: пустотелый блок, слой шлаковой теплоизоляции и внутренний слой из части такого же блока. Общая толщина составляла около 36 см. [4]

Прохоров использовал пустоты ещё и для инженерных систем. В специальных блоках и перекрытиях прокладывали вентиляцию, водопровод, канализацию и водостоки. То есть один элемент одновременно решал несколько задач: уменьшал вес, формировал стену и помогал размещать коммуникации. [4]

В этом хорошо видна общая логика Наркомфина. Авторы пытались рационализировать не отдельную деталь, а весь процесс строительства — от несущего каркаса до стены и инженерных систем.

Экономия без бедности: отделка и открытая «корабельная» проводка

Рациональность Наркомфина не означала демонстративной дешевизны. Это был ведомственный дом для сотрудников Наркомфина, включая руководство. Можно называть его «элитным министерским домом, построенным по экспериментальному проекту». Экономию искали прежде всего в конструкции, кубатуре и организации пространства, а не в ощущении бедного жилья. [15]

Характерная деталь интерьеров — открытая электропроводка. Исторически свитые попарно провода шли по поверхности стен; в общественных зонах их прокладывали в специальных латунных трубках, использовали бакелитовые розетки и выключатели. При реставрации открытые трассы в местах общего пользования восстановили по архивным фотографиям. [13; 18]

Сегодня подобную открытую систему нередко называют проводкой «корабельного» типа. Для Наркомфина это удобное современное определение визуального принципа, но не подтверждённый авторский термин 1920-х. Важнее другое: инженерия не пряталась любой ценой, а становилась частью точной, технологичной эстетики дома.

В этом проявлялся общий запрос проекта: дом должен был быть экономичным, но выглядеть современно и качественно. Дороговизна здесь выражалась не декором, а точностью деталей, специальной столяркой раздвижных окон, добротными материалами и тщательно разработанным интерьером. [12; 13; 15]

Индивидуальный дизайн элементов

В Наркомфине архитектура не заканчивалась на планировке и фасаде. Гинзбург и Милинис доводили замысел до уровня деталей: оконных блоков, прижимных ручек, дверей, поручней и другой фурнитуры. Эти элементы не выбирались из случайного набора готовых изделий, а проектировались как часть общей системы дома — в соответствии с его конструкцией, пластикой и логикой повседневного использования.

Особенно показательны раздвижные окна. Вместо привычных распашных створок здесь применялась более компактная схема: створка сдвигалась в сторону и не занимала пространство комнаты при открывании. Такое решение было экономичнее в изготовлении и одновременно функциональнее для небольших жилых ячеек. Окно можно было открыть, не освобождая под него место у подоконника и не перекрывая часть интерьера. Даже в такой, казалось бы, второстепенной детали проявлялся общий принцип Наркомфина: не усложнять вещь ради эффекта, а делать её проще и полезнее.

При этом речь не шла об индивидуальной отделке каждой квартиры. Индивидуальным был сам дизайн типового элемента, специально разработанного для этого здания и затем многократно повторённого. В этом хорошо чувствуется индустриальная логика конструктивизма: уникальность создаётся не дорогим декором, а точностью проекта.

Во время реставрации этот слой архитектуры пришлось буквально собирать заново. Сохранившиеся ручки, оконные механизмы и другие детали ремонтировали, а утраченные воспроизводили по подлинным образцам и точным обмерам. [19, с. 73–74, 82–85]

Так авторы демонстрировали важную для модернизма мысль: качество архитектуры определяется не только масштабом идеи, но и тем, насколько последовательно она проведена до самой маленькой детали.

Поручень из композита

Даже поручень в Наркомфине становился частью архитектурного эксперимента. В коммунальном корпусе бетонные ограждения завершались не деревом, а ксилолитом — композитом на магнезиальном связующем с древесными опилками. Для конца 1920-х это был вполне современный материал: лёгкий в обработке, технологичный и пригодный для формирования цельной гладкой поверхности. Его важно не путать с деревянными поручнями лестниц жилого корпуса. [19, с. 113, 123]

Особенно выразительно это решение работает на четвёртом этаже коммунального блока. Здесь поручень в одном месте расширяется, а под ним появляется встроенная бетонная полка. Обычное ограждение перестаёт быть просто средством безопасности и получает дополнительную бытовую функцию. Это характерный для Наркомфина приём: один элемент должен решать сразу несколько задач.

Во время реставрации сохранившиеся участки ксилолита раскрыли и законсервировали. Утраченные фрагменты восстановили материалом близкой рецептуры, также с древесными опилками, но намеренно более светлого оттенка. Благодаря этому новая вставка не маскируется под подлинник, а остаётся читаемой рядом с исторической поверхностью. [19, с. 113]

Эта небольшая деталь хорошо показывает общий принцип дома: экспериментальный материал здесь ценился не сам по себе, а только тогда, когда одновременно улучшал конструкцию, эксплуатацию и повседневное удобство.

 

 

Мебель как продолжение архитектуры

Сегодня атмосферу Наркомфина поддерживает не только восстановленная архитектура, но и то, как к дому относятся его нынешние жители. В одном из коридоров мы встретили кресло Миса ван дер Роэ — предмет, который воспринимается здесь почти естественно. Лаконичная металлическая конструкция, отсутствие лишнего декора и внимание к функции принадлежат той же эстетике модернизма, что и сам Наркомфин. Такая мебель не выглядит музейной декорацией: она продолжает архитектурный язык дома уже на уровне повседневного быта.

Особенно важно, что нынешние жильцы относятся к Наркомфину не как к обычному жилому объекту. Сохраняются характерные детали, мебель подбирается с уважением к эпохе, а восстановленные элементы не стремятся заменить чем-то «более современным» только ради удобства или внешнего эффекта. Благодаря этому дом остаётся не застывшим памятником, а живой архитектурой, в которой люди продолжают пользоваться пространством, понимая его ценность и стараясь не разрушить первоначальную атмосферу.

Квартира как предмет исследования: почему Гинзбург решил пересобрать жильё заново

К концу 1920-х годов Гинзбург подошёл к жилищной проблеме уже с вполне сформировавшимся методом. Ещё в «Стиле и эпохе» он утверждал, что современный архитектор должен начинать не с поиска выразительной формы, а с точно поставленной задачи. В случае с жильём эта задача была особенно жёсткой: как строить квартиры меньшей площади и меньшей стоимости, не превращая экономию в ухудшение жизни?

Проблема была далеко не теоретической. Советские города быстро росли, жилья не хватало, строительство оставалось дорогим и во многом зависело от традиционных технологий. Самый очевидный ответ — просто уменьшить привычную квартиру — Гинзбурга не устраивал. Если сократить комнаты, но сохранить ту же систему лестниц, коридоров, кухонь и вспомогательных помещений, получится лишь уменьшенная копия старого жилья: теснее, но не обязательно рациональнее.

Поэтому Гинзбург поставил вопрос иначе: а что, если пересмотреть саму структуру квартиры?

Не сколько комнат должно быть в жилище, а какие процессы в нём происходят. Где человек спит, где работает, где готовит пищу, сколько пространства действительно необходимо каждой функции, нужна ли всем помещениям одинаковая высота, сколько площади дом расходует не на жильё, а на лестницы и коридоры. Даже привычное деление на «этаж» и «квартиру» переставало быть неприкосновенным.

Именно для такой работы в конце 1920-х при Стройкоме РСФСР была организована Секция типизации жилья под руководством Гинзбурга. Вместо того чтобы сразу проектировать очередной дом, группа начала систематически сравнивать разные модели проживания. Фактически архитекторы создали лабораторию, в которой жилую ячейку можно было разобрать на параметры, сопоставить варианты и проверить, какое решение действительно эффективнее. [5; 6; 16]

Это был принципиально иной подход к проектированию. Квартиру начинали оценивать не только по количеству квадратных метров. В расчёт попадали строительный объём, высота помещений, площадь коммуникаций, длина коридоров, количество лестниц, освещённость, проветривание и связь между отдельной квартирой и всем зданием. [5; 6]

И здесь метод Гинзбурга словно продолжает его ранние исследования. В «Ритме в архитектуре» он пытался разобрать на составляющие то, как человек воспринимает форму. Теперь таким же объектом анализа становится повседневная жизнь. Только вместо ритма колонн и интервалов между ними — метры площади, кубометры объёма и траектории движения человека внутри дома.

Главный вывод постепенно становился всё яснее: маленькую квартиру нельзя сделать хорошей, просто уменьшив большую. Нужно было менять не размеры привычной схемы, а саму схему.

Именно из этой задачи вскоре появятся экспериментальные варианты жилых ячеек A–F, расчёт их экономической эффективности и решение, которое станет одним из главных открытий Наркомфина: проектировать жильё не только в плане, но и в разрезе, используя третий — вертикальный — размер пространства.

Когда квартира превратилась в уравнение: схемы A–F

Исследования Стройкома быстро вывели Гинзбурга и его коллег к неожиданному выводу: экономичность квартиры определяется не только её собственной площадью. Важно ещё и то, сколько «лишнего» здания приходится построить ради этой площади — лестниц, коридоров, стен, перекрытий и других коммуникаций.

В 1929 году результаты этой работы были опубликованы в первом номере журнала «Современная архитектура» в материале «Анализ экономической эффективности различных схем пространственного расположения жилых ячеек». Рядом был напечатан доклад Гинзбурга «Проблемы типизации жилья РСФСР». В нём он подчёркивал: экономия должна быть основной отправной точкой исследования, но она не должна достигаться за счёт ухудшения качества жилья.  [5; 6]

Вместо привычного вопроса «сколько квадратных метров в квартире?» архитекторы предложили другой показатель:

где W — общий строительный объём здания, а P — полезная площадь жилых ячеек (квартир).

Чем меньше k, тем эффективнее схема: на один квадратный метр жилья приходится меньше кубометров всего здания. Для сравнения рассчитывались квартиры площадью примерно от 10 до 100 м², а результаты сводились на один график. Таким образом можно было увидеть, при какой площади один тип дома становится выгоднее другого.  [5]

Гинзбург и его коллеги начинали считать уже не только квадратные, но и кубические метры.

Именно этот подход привёл к шести схемам — A, B, C, D, E и F. Первые две сохраняли традиционную связь квартир с лестничными клетками. В четырёх следующих лестница уже не подходила непосредственно к каждой квартире: основной горизонтальной связью становился общий коридор.  [5; 6]

Схема A: почему обычная квартира перестаёт работать, когда становится маленькой

Схема A была отправной точкой — практически обычным многоквартирным домом своего времени.

Несколько квартир располагались вокруг лестничной клетки, имели нормальную высоту помещений и возможность сквозного проветривания. То есть архитекторы сначала взяли хорошо знакомую схему и спросили: что произойдёт, если постепенно уменьшать площадь квартиры?

Пока квартира большая — условно 70, 80 или 100 м² — затраты на лестницу относительно невелики. Лестничная клетка обслуживает значительную жилую площадь и поэтому не слишком сильно влияет на экономику дома.

Её всё равно нужно построить той же ширины, обеспечить площадками, ограждениями и необходимой высотой. В результате при сокращении квартиры всё большая доля строительного объёма начинает приходиться не на жильё, а на его обслуживание.

Гинзбург сформулировал эту проблему предельно ясно: при небольших квартирах «обычная лестничная клетка ложится слишком большим грузом» на малую жилую площадь.

Можно уменьшить спальню с пятнадцати метров до десяти. Можно уменьшить кухню. Можно убрать часть коридора внутри квартиры. Но общедомовая лестница не уменьшается пропорционально квартире.

По результатам исследования выяснилось, что обычная секционная схема A остаётся вполне рациональной для сравнительно крупных квартир, но при снижении полезной площади примерно ниже 50 м² её эффективность начинает быстро падать. Именно в этом диапазоне требовалось искать совершенно другой тип дома.  [5]

И здесь появляется принцип, который станет определяющим для последующих экспериментов: маленькую квартиру нельзя получить простым уменьшением большой — для неё нужна другая архитектура всего здания.

Схема B: зачем ванной такая же высота, как гостиной?

Следующий эксперимент был почти провокационным своей простотой. Архитекторы спросили: почему все помещения квартиры вообще должны иметь одинаковую высоту?

В обычном доме потолок кухни, ванной, прихожей и жилой комнаты находился примерно на одном уровне. Но функционально эти пространства совершенно разные.

Человек может проводить несколько часов в гостиной или рабочей комнате. Там важны свет, воздух и ощущение объёма.

Но действительно ли те же три с лишним метра нужны над ванной, уборной или прихожей?

В схеме B высоту вспомогательных помещений — кухни, ванной, уборной и передней — снизили до минимально допустимой: 2,20 м в чистоте, около 2,50 м с перекрытием. При этом основную жилую часть не только не уменьшали по высоте, но в некоторых вариантах делали выше — до примерно 3,67 м.  [5]

И расчёт показал, что одно это решение позволяло сократить общий строительный объём примерно на 7–12% по сравнению со схемой A, в зависимости от размера квартиры.  [5]

Но важнее самого процента была найденная идея. Архитекторы впервые начинают рассматривать высоту помещения как такой же экономический ресурс, как его площадь.

Квадратный метр перестаёт быть единственной мерой жилья. У ванной может быть один объём, у спальни — другой, у общего жилого пространства — третий. И если эти объёмы правильно расположить относительно друг друга, освободившееся место можно использовать для других помещений или коммуникаций.

Именно отсюда начинается движение к главному открытию этой серии исследований — пространственной ячейке F.

Пока схема B ещё оставалась сравнительно привычной квартирой с лестничной клеткой. Но следующий шаг требовал отказаться уже не только от одинаковой высоты помещений, а от самой привычной формулы: через лестницу на этаж и к квартире.

В схемах C, D, E и особенно F архитекторы начинают экспериментировать с коридором, который может обслуживать сразу несколько жилых уровней. Именно там обычный многоквартирный дом окончательно превращается в тот сложный пространственный механизм, который затем будет реализован в Наркомфине.

Схемы C, D и E: как убрать лишние коридоры

После первых двух вариантов исследование меняет направление. Гинзбург и его коллеги начинают искать экономию уже не внутри самой квартиры, а в устройстве всего дома.

Схемы A и B были привязаны к лестничным клеткам. В схемах C, D, E и F основным путём сообщения становится продольный коридор, а лестницы располагаются значительно реже — примерно через 50 метров корпуса. В публикации Стройкома такие коридоры даже назывались «горизонтальными артериями сообщения».  [5]

Это принципиальный поворот. Теперь вопрос звучал уже не «как уменьшить квартиру?», а: сколько квартир может обслужить один общий коридор?

Схема C: обычный коридорный дом

Первым проверили наиболее очевидный вариант — коридор на каждом этаже. По одну или обе стороны от него располагаются небольшие жилые ячейки. По сути, это знакомая гостиничная схема. На первый взгляд она кажется экономичной: одна лестница обслуживает длинный участок дома, а значит, нагрузка лестничной клетки распределяется сразу на множество квартир.

Но возникает другая проблема — сам коридор начинает поглощать полезную площадь. При принятой в расчёте ширине 1,8 метра длинный коридор приходится строить на каждом этаже. Он отапливается, имеет стены и перекрытия, увеличивает общий объём здания — но непосредственно жильём не является.  [5]

Схема C лишь меняла источник потерь: лестниц становилось меньше, зато коридор приходилось повторять на каждом этаже. Следовательно, экономить нужно было уже сами коридоры. [5; 6]

Схема D: один коридор на два этажа

В схеме D часть квартир располагается непосредственно на уровне коридора, а в другие человек попадает по небольшой внутренней лестнице. Таким образом коридор уже не требуется на каждом этаже.

В схеме D один коридор обслуживал два жилых уровня. Экономия общей площади компенсировалась внутренними лестницами в квартирах, поэтому Стройком сравнивал уже стоимость двух типов коммуникаций. [5; 6]

Поэтому Гинзбург и его коллеги буквально подсчитывали, что выгоднее потерять: площадь общего коридора или площадь внутренних лестниц.

В расчётах учитывалась даже ширина лестницы — 0,85 м, её уклон и та часть пространства под ней, которую можно использовать под шкафы и кладовые. Для схемы D суммарную потерю полезной площади из-за внутренних лестниц оценивали выражением: [5]

0,85 × 1,5 × 3,30 × 2 × 0,66n ≈ 5,60n, где n — число ячеек, обслуживаемых рассматриваемым участком коридора. [5]

Эта деталь хорошо показывает характер работы Стройкома: архитекторы считали уже не абстрактные «удобство» и «красоту», а буквально цену каждого архитектурного решения в квадратных и кубических метрах.

Схема E: один коридор на три этажа

Затем идею довели ещё дальше. В схеме E один коридор должен был обслуживать уже три жилых уровня. Количество общих коммуникаций сокращалось ещё сильнее, но росло количество внутренних лестниц и усложнялась сама структура квартир. И здесь исследование начинает напоминать инженерную оптимизационную задачу.

Чем меньше общих коридоров, тем больше внутренних лестниц и тем сложнее сама ячейка. Экономия одного элемента начинала увеличивать затраты другого. [5; 6]

Кроме того, квартира становится сложнее в устройстве. То есть улучшение одного показателя постепенно начинает ухудшать другой.

Именно поэтому Стройком не искал одну универсальную квартиру, подходящую всем. Диаграмма показывала, что разные пространственные схемы имеют свои диапазоны эффективности: то, что рационально для большой семейной квартиры, становится невыгодным для маленькой, и наоборот. Сам Гинзбург подчёркивал, что у каждого типа существует предел, в котором он оказывается наиболее эффективным.  [5; 6]

Но схемы C, D и E всё ещё имели одну общую проблему. Архитекторы экономили коридоры, однако за это приходилось расплачиваться площадью внутренних лестниц и усложнением квартир.

Нужно было найти способ, при котором общий коридор почти исчезнет из экономического баланса, но квартиры сохранят свет, проветривание и нормальную жилую высоту.

Схема F: как коридор «заработали» за счёт разницы высот

Гинзбург подошёл к задаче с неожиданной стороны. Он вспомнил принцип, уже проверенный в схеме B: разным функциям не обязательно нужна одинаковая высота. Жилая комната требует полноценного пространства. Но коридору, санузлу или спальной нише достаточно меньшей высоты. И тогда возник вопрос: что, если поставить эти низкие пространства друг над другом? Именно из этого вопроса родилась ячейка F — одно из самых оригинальных решений Наркомфина.

Именно схема F стала главным результатом исследований Стройкома и тем решением, которое позже напрямую вошло в архитектуру Наркомфина.

Её логика выросла из двух предыдущих наблюдений. Первое: маленькие квартиры становятся неэкономичными, если обслуживаются обычными лестничными клетками и коридорами. Второе: разным функциям внутри квартиры не обязательно нужна одинаковая высота.

В схеме F минимальную высоту — около 2,20 м в чистоте, или 2,50 м с перекрытием — получали три типа пространств: общий коридор, вспомогательные помещения и спальные ниши. Эти низкие объёмы располагались друг над другом так, чтобы на три минимальные высоты приходились два жилых уровня: [5; 6]

2,5 + 2,5 + 2,5 = 7,5 м

То есть внутри высоты 7,5 м архитекторы размещали не просто два обычных этажа, а сложную систему из двух жилых уровней и общего коридора. В этом и заключался главный трюк. Коридор больше не требовал отдельного полноценного этажа. Он встраивался между низкими частями соседних квартир. Сам Гинзбург писал, что таким образом удаётся буквально «заработать коридор за счёт разницы в высотах» вспомогательных частей жилой ячейки. Это очень точная формулировка. Коридор не исчезал физически — исчезал его избыточный строительный объём.

В обычной схеме коридор имеет ту же этажную высоту, что и квартира, хотя человеку для прохода такой объём не нужен. В типе F пространство над коридором используется уже другой квартирой. Каждый кубический метр начинает работать сразу на общую структуру дома. Именно поэтому Гинзбург рассматривал такую компоновку не просто как необычную планировку, а как экономически более совершенную пространственную систему. [5]

Экономия без превращения квартиры в тесную коробку

Особенно важно, что авторы не хотели получать экономию простой ценой снижения качества жилья. Тип F сохранял двустороннее естественное освещение и сквозное проветривание. Коридор также предполагалось освещать дневным светом. При этом средняя высота жилого пространства, по расчётам Гинзбурга, не уменьшалась, а в отдельных частях даже могла быть выше, чем в обычных рабочих домах того времени.  [5; 6]

Экономили там, где человек почти не воспринимает высоту, и сохраняли или увеличивали объём там, где он действительно влияет на качество пространства.

В этом смысле схема F стала прямым продолжением идеи из «Стиля и эпохи»: не сокращать всё одинаково, а найти точный ответ на конкретную функцию.

Лестница тоже перестала быть «потерянной площадью»

Даже внутреннюю лестницу Гинзбург рассматривал иначе, чем обычный элемент коммуникации. В схеме F она открывалась непосредственно в жилой объём. Поэтому пространство над ней становилось частью комнаты, а под ней можно было разместить шкаф или кладовую. Архитекторы считали такую лестницу экономичнее обычного коридора именно потому, что занимаемый ею объём продолжал использоваться. [5]

Это характерная черта всего проекта: практически ни один участок дома не должен был выполнять только одну функцию. Высота вспомогательной зоны позволяет разместить коридор. Лестница одновременно становится частью жилого пространства и местом хранения. Каркас одновременно освобождает план и фасад. Пустоты в блоках облегчают стену и принимают инженерные коммуникации. Вся архитектура Наркомфина строится на попытке заставить один элемент решать сразу несколько задач.

От расчётной схемы к реальному дому

Особенно важно, что F не осталась экспериментом на страницах журнала. Когда Гинзбург и Милинис проектировали жилой корпус Наркомфина, именно разработки Секции типизации Стройкома легли в основу его квартир. Сам Гинзбург в публикации 1929 года прямо писал, что жилой корпус представляет собой ленту из ячеек преимущественно двух типов — K и F, разработанных им и его коллегами в Стройкоме.  [4; 5; 6]

В реальном доме малые двухуровневые ячейки F занимали одну секцию железобетонного каркаса. Шестнадцать пар ячеек F располагались над восемью более крупными ячейками K. Таким образом, сложный разрез дома возник не после того, как архитектор решил сделать квартиры двухуровневыми ради эффектного пространства. [4; 7; 16]

Последовательность была обратной: сначала сравнивались схемы и строительный объём, затем сокращались коммуникации и перераспределялась высота помещений — и уже из этого расчёта возник сложный разрез Наркомфина. [4; 5; 6]

Ячейка K: семейная квартира, в которой объём важнее площади

Если тип F был попыткой найти предельно рациональную модель небольшого жилья, то ячейка K решала другую задачу. Она предназначалась для семьи, которая ещё сохраняла более привычный бытовой уклад — с собственной кухней, отдельными спальнями и ванной, — но при этом должна была получить совершенно иное качество пространства.

Гинзбург и Милинис не пытались просто сделать «обычную квартиру в новом стиле». Они снова работали с разрезом.

Ячейка K занимала две секции железобетонного каркаса и была двухуровневой. На нижнем уровне располагались передняя, кухня и внутренняя лестница, на верхнем — спальни и ванная. Но главным элементом квартиры становилось большое общее помещение — гостиная-столовая, которое получало двойную высоту. Сам Гинзбург описывал его как «общее жилое помещение — столовую и резервуар воздуха для всей квартиры».  [4; 7]

Это выражение — «резервуар воздуха» — очень точно передаёт логику проекта.

Архитекторы экономили не равномерно. Спальни и вспомогательные помещения могли быть относительно низкими, зато общее пространство получало дополнительный объём. В результате квартира не казалась низкой и сжатой даже при сравнительно небольшой площади.

То есть снова использовался тот же принцип: не дать всем помещениям одинаково мало, а перераспределить объём туда, где человек ощущает его сильнее всего.

В этом смысле ячейка K была почти противоположностью традиционной квартиры. В обычном доме площадь распределена горизонтально: комнаты стоят рядом друг с другом, а высота у них примерно одинакова. Здесь квартира развивается сразу в двух направлениях — по площади и по высоте.

Получается небольшое внутреннее пространство с собственной драматургией: человек входит в относительно компактную входную зону, затем попадает в высокую общую комнату, откуда внутренняя лестница ведёт к более приватному уровню со спальнями.

Архитектура начинает разделять разные сценарии жизни не только перегородками, но и высотой, уровнем и направлением движения.

Не просто двухэтажная квартира

Сегодня двухуровневые квартиры воспринимаются как вполне привычный тип жилья. Но в Наркомфине важна не сама лестница внутри квартиры. Если перенести часть помещений на второй уровень, можно освободить общий коридор от необходимости проходить через каждый этаж. Внутренняя лестница становится частью самой квартиры, а общедомовая коммуникация обслуживает сразу несколько уровней.

Нельзя сначала нарисовать типовую квартиру, а потом сложить из неё этажи. Наоборот: форма квартиры зависит от того, как устроен весь корпус, а схема корпуса — от того, как расположены квартиры. Это одна из причин, почему Наркомфин так трудно понять по обычному плану. Его настоящая логика раскрывается в разрезе.

Почему спальни могли быть ниже

В ячейке K два небольших этажа имели высоту порядка 2,30 и 2,40 м, а общее помещение объединяло их по высоте. Гинзбург сознательно считал, что спальне не обязательно нужен тот же объём, что и комнате, где семья проводит значительную часть дня.  [4; 7]

Это снова возвращает нас к исследованиям Стройкома: высота перестаёт быть постоянной величиной и становится частью функционального расчёта.

Так появляется важный принцип Наркомфина: пространство распределяется не поровну, а в соответствии с тем, как человек им пользуется.

Сегодня похожую логику можно увидеть в квартирах с двухсветными гостиными, антресолями, компактными спальнями и открытыми общественными зонами. В конце 1920-х это было частью серьёзного эксперимента по поиску минимального, но качественного жилья.

K и F — не «лучший» и «худший» варианты

Важно не воспринимать типы K и F как две версии одной и той же квартиры. Они предназначались для разных моделей жизни. K сохраняла больше элементов традиционного семейного быта: полноценную кухню, отдельные спальни, ванную и большой общий семейный объём. F была компактнее и сильнее связана с идеей постепенного переноса части бытовых функций в коммунальную инфраструктуру дома. [7; 16]

Именно поэтому Наркомфин назывался домом переходного типа. В одном здании существовали разные степени перехода от традиционной квартиры к новой модели жилья. Это не была попытка заставить всех жить одинаково. Напротив, архитекторы фактически признавали, что изменение быта не происходит одномоментно. Одни семьи ещё нуждаются в более автономной квартире типа K, другим уже можно предложить более компактную ячейку F и большую зависимость от общественных функций дома.

Два коридора на пять жилых уровней: как Наркомфин экономил не на квартирах, а на МОП

Если ячейки K и F объясняют внутреннее устройство квартир, то следующий шаг показывает, ради чего вся эта сложная геометрия вообще была нужна.

В обычном коридорном доме каждый этаж требует собственного общего прохода. Коридор нужно построить, осветить, отапливать, отделать и обслуживать — но жилой площадью он при этом не является. Для Гинзбурга это был тот самый «непроизводительный» объём, который следовало сокращать прежде всего.

В Наркомфине решение получилось радикальным: пять жилых уровней обслуживались всего двумя основными продольными коридорами — на втором и пятом этажах. Со второго коридора можно было попасть не только в помещения второго, но и третьего уровня; с пятого — в ячейки, расположенные на четвёртом, пятом и шестом этажах.  [4; 7]

Вместо привычной схемы «этаж — коридор — квартира» один коридор связывал несколько жилых уровней, а дальнейшее движение происходило по внутренним лестницам ячеек. [4]

Это решение стало прямым следствием исследований Стройкома. Архитекторы не просто уменьшили ширину коридора или сократили число лестниц. Они изменили саму топологию дома.

Гинзбург называл эти продольные проходы «горизонтальными артериями». Их было всего две, и весь дом связывали две основные лестницы — в северной и южной части корпуса. Нижний коридор проходил через ячейки типа K, верхний — через систему F.  [4]

Это принципиальный момент. Экономия в Наркомфине строилась не только на малой площади ячейки, а на том, что каждый квадратный метр МОП должен был оправдывать своё существование.

Коридор как улица внутри дома

Они были достаточно широкими, освещались естественным светом, а нижний коридор был связан с открытой галереей. В проектной документации и последующих исследованиях их рассматривают уже не просто как транзитные пространства, а как часть общественной жизни дома.  [4; 18]

Архитекторы стремились сократить площадь коридоров, но те коридоры, которые оставались, пытались сделать более полноценными.

В Наркомфине он должен был работать как внутренняя улица: здесь жители встречались, двигались между квартирами, лестницами и коммунальным блоком.

Поэтому экономия не означала создание узкого тёмного прохода. Напротив, задача была в том, чтобы уменьшить количество общих пространств, но повысить качество каждого из них.

Эта логика затем станет одной из центральных тем модернистского жилья XX века — от внутренних «улиц» Ле Корбюзье до позднейших галерейных и секционных домов.

Весь дом начинает работать как единый пространственный механизм

Именно здесь становится понятно, почему Наркомфин почти невозможно адекватно описать только планами этажей. Обычный многоквартирный дом можно мысленно разрезать на одинаковые горизонтальные слои.

Ячейки проходят через несколько уровней, коридоры располагаются между ними, части квартир накладываются друг на друга, а лестницы внутри ячеек связывают помещения по вертикали. [4; 7; 16]

Дом проектировался не как стопка этажей, а как единая трёхмерная система.

Сегодня подобный подход кажется естественным при проектировании сложных многоуровневых пространств, атриумов, апартаментов или общественных зданий. Но для массового жилого дома конца 1920-х это означало фактический отказ от одной из самых устойчивых архитектурных привычек — от представления, что этаж является главной единицей здания.

У Гинзбурга главной единицей становится уже не этаж, а жилой объём и связь между такими объёмами.

Так исследования Стройкома, начавшиеся с коэффициента кубатуры, в реальном Наркомфине превращаются в пространственную архитектуру.

И здесь возникает следующий вопрос: если квартира становится меньше, а её геометрия сложнее, как сделать так, чтобы человек всё равно ощущал пространство большим и комфортным?

Пространство, свет и цвет: как Наркомфин работал с восприятием

После расчётов площади, объёма и коммуникаций перед авторами Наркомфина возникала ещё одна задача: как сделать небольшое жильё компактным, но не тесным по ощущению?

Для Гинзбурга этот вопрос был закономерным продолжением его ранних исследований. Ещё в «Ритме в архитектуре» он изучал, как пропорции, горизонтали и вертикали воздействуют на человека. В Наркомфине предметом эксперимента стало уже реальное жилое пространство — его высота, освещение и цвет.

К разработке колористики привлекли Хиннерка Шепера, мастера Баухауса, и его сотрудника Эриха Борхерта. Их задача заключалась не в декоративном оформлении интерьеров. Цвет рассматривался как полноценный архитектурный инструмент, способный менять восприятие помещения. [7; 12; 14]

В квартирах испытывали разные цветовые гаммы. Тёплые оттенки охры и жёлтого сопоставлялись с холодными голубыми, серыми и зеленоватыми тонами. Гинзбург позднее сформулировал результат этого опыта предельно ясно: [7; 14]

«Теплая гамма пространственно ограничивает объем; холодная же, наоборот, как бы расширяет помещение».

Для Наркомфина это было особенно важно. Архитекторы уже научились экономить физический объём: уменьшали высоту вспомогательных помещений, сокращали количество коридоров, усложняли разрез здания. Теперь они пытались компенсировать компактность средствами восприятия — светом, пропорциями и цветом.

Экономия не должна была ощущаться как теснота: объём сохраняли там, где он сильнее влияет на восприятие, а свет и холодные оттенки визуально раскрывали небольшие помещения. [7; 14]

Цвет использовался и в общих пространствах — на лестницах, в коридорах, на дверях и потолках. В сложном доме, где разные уровни квартир были связаны всего несколькими продольными коридорами, такая система помогала дополнительно организовывать и различать пространство. [12; 14]

Поэтому представление о Наркомфине как о почти стерильном белом здании не вполне соответствует первоначальному замыслу. Его интерьеры были значительно богаче по цвету. Во время реставрации под поздними слоями окраски обнаружили первоначальные колористические решения, что позволило частично восстановить авторскую палитру. [13; 14]

В этом эксперименте хорошо виден общий метод Гинзбурга. Он последовательно исследовал не только размеры квартиры, но и то, как человек её ощущает. Площадь, высота, свет и цвет становились частями одной задачи.

Дом как продолжение квартиры: архитектура нового быта

Эксперимент Наркомфина не заканчивался у двери квартиры. Гинзбург и Милютин пытались пересмотреть не только размеры жилья, но и саму структуру повседневной жизни: какие функции действительно должны оставаться внутри квартиры, а какие разумнее сделать общими?

Поэтому рядом с жилым домом появился коммунальный корпус, соединённый с ним тёплым переходом. Здесь предусматривались столовая и кухня, читальня, гимнастический зал; отдельно был построен хозяйственный корпус с механической прачечной и сушильней. Для детей проектировался собственный корпус с яслями и детским садом, но его так и не построили.  [4; 12]

Коммунальный блок задавал и новый распорядок жизни: физкультура, чтение и коллективный отдых должны были стать регулярной нормой. Гимнастический зал был не дополнительным элементом роскоши, он был частью основной идеи использования дома [4; 6; 12].

Та же логика распространялась на бытовой труд. Питание должна была обеспечивать общественная столовая, стирку — механическая прачечная, воспитание детей — ясли и детский сад. Частная квартира благодаря этому могла стать компактнее: часть функций переносилась из индивидуального пространства в инфраструктуру всего дома.  [6; 12]

Но Наркомфин всё же не был радикальным домом-коммуной. Гинзбург называл его «домом переходного типа»: новый быт не навязывался одномоментно. Семьи сохраняли собственные квартиры и определённую бытовую автономию, а общественные службы должны были постепенно сделать коллективный образ жизни более удобным и привлекательным. [7; 12; 16]

В этом и состояла одна из самых смелых идей Наркомфина: архитектура должна была организовать уже не только пространство, но и распорядок жизни человека. Квартира отвечала за частную жизнь, коммунальный корпус — за питание, физическое развитие, образование и общение, а весь комплекс в целом становился своеобразной машиной нового быта.

Когда эксперимент столкнулся с реальной жизнью

Первые жильцы въехали в Наркомфин в 1931 году. Почти сразу выяснилось, что архитектурную модель нового быта гораздо легче спроектировать, чем внедрить. [12]

Общественная столовая практически не заработала в задуманном формате: готовую пищу в основном выдавали жильцам с собой. Отдельный детский корпус так и не построили, поэтому детский сад пришлось разместить в коммунальном блоке. Позднее часть его помещений использовалась уже совсем иначе — под мастерскую, типографию и другие функции.  [12]

Менялся и сам жилой корпус. Уже с 1936 года начались перепланировки квартир, а после войны процесс ускорился. Появились коммунальные квартиры, свободные пространства стали приспосабливать под жильё, открытый первый этаж частично застроили. То, что Гинзбург стремился освободить от лишних перегородок и бытовых функций, постепенно снова ими заполнялось.  [12; 18]

Особенно сильно изменился коммунальный корпус. С 1947 года его первый этаж разделили на два низких уровня, сплошное остекление заменили обычными окнами, террасу застроили, а в интерьере появились гипсовые капители и карнизы историзирующего характера — почти демонстративная противоположность эстетике конструктивизма.  [12; 18]

Причина была не только в неудобствах самого дома. К середине 1930-х изменилась архитектурная и политическая эпоха. Эксперименты конструктивистов с новым бытом быстро потеряли государственную поддержку, а советская архитектура повернула к монументальности и историческим формам.

В результате социальная программа Наркомфина просуществовала значительно меньше, чем его архитектурные идеи. Коллективный быт не стал повседневной нормой, но железобетонный каркас, свободный фасад, многоуровневые квартиры, экономия общих коммуникаций и работа с пространством пережили свою эпоху.

Возвращение Наркомфина: реставрация как архитектурное расследование

К началу XXI века Наркомфин подошёл в тяжёлом состоянии. Десятилетия перепланировок, ремонтов и приспособлений почти стерли первоначальную логику дома. Были утрачены элементы окон, отделки и инженерного оборудования, изменены квартиры и общественные пространства.

Полноценная реставрация началась в 2017 году под руководством Алексея Гинзбурга, внука Моисея Гинзбурга, и завершилась в 2020-м. Задача состояла не в том, чтобы сделать из памятника стилизацию под конструктивизм, а в том, чтобы максимально точно восстановить первоначальную архитектурную систему.  [12; 13; 18]

Реставраторы сопоставляли чертежи, фотографии, конструкции и слои позднейших переделок, восстанавливая окна, планировки, колористику, кровли и общественные пространства. Часть поздней истории, включая послевоенную лифтовую шахту, сохранили. [12; 13; 14]

В результате реставрация Наркомфина стала почти обратным проектированием. Архитекторам пришлось шаг за шагом восстанавливать замысел 1920-х годов и заново разбираться, почему каждая деталь была сделана именно так. [13; 18]

Это особенно важно для Наркомфина. Его ценность заключена не в одном выразительном фасаде, а в системе взаимосвязанных решений: каркасе, ячейках, коридорах, окнах, цвете, кровле и общественных пространствах. Утрата любого из этих элементов постепенно разрушала смысл целого.

После реставрации стало значительно легче увидеть то, что почти исчезло за десятилетиями переделок: Наркомфин был не набором эффектных приёмов конструктивизма, а тщательно рассчитанным пространственным механизмом. [12; 13]

Почему Наркомфин по-прежнему важен

Социальная программа Наркомфина быстро устарела, но архитектурный метод пережил эпоху. Каркас, свободный фасад, эксплуатируемая кровля, многоуровневые квартиры, редкие общие коридоры и общественная инфраструктура сегодня уже не выглядят радикально. В 1929 году они были частями единого эксперимента. [16]

Главное наследие дома — не отдельный приём, а способ работы. Гинзбург и его коллеги формулировали проблему, измеряли её, сравнивали варианты и только затем собирали пространственное решение. Маленькое жильё здесь не просто уменьшали: для него искали другую типологию, другое соотношение площади и объёма и другой сценарий быта. [5; 6; 16]

Этот результат был коллективным. Теория и исследовательский метод Гинзбурга, проектная работа Милиниса, инженерия Прохорова, программа и политическая воля Милютина, работа Шепера и Борхерта с цветом сложились в одну систему. Наркомфин возник не из одного озарения, а из нескольких лет исследований и работы сильной команды. [4; 10; 12]

Возможно, именно это и есть его самый современный урок: высокий результат начинается с высокого запроса. Авторы не пытались построить ещё один приемлемый дом — они заново поставили вопрос о том, каким вообще может быть жильё. Поэтому почти сто лет спустя Наркомфин важен не как буквальный рецепт будущего, а как пример того, что амбициозная задача, точный метод и сильная команда способны дать результат, переживающий собственную эпоху.

Источники:

1. Гинзбург М. Я. «Ритм в архитектуре». Среди коллекционеров, 1923 // https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_008562986/
2. Гинзбург М. Я. «Стиль и эпоха. Проблемы современной архитектуры». Государственное издательство, 1924 // https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004464363/
3. Fondation Le Corbusier. «The Five Points of a New Architecture / Corbusean Vocabulary» // https://www.fondationlecorbusier.fr/en/thematic-folder/corbusean-vocabulary/
4. Гинзбург М. Я., Милинис И. Ф. «Дом сотрудников Наркомфина в Москве». Современная архитектура, 1929, № 5 // https://tehne.com/event/arhivsyachina/m-ginzburg-i-i-milinis-dom-sotrudnikov-narkomfina-v-moskve-1929
5. Гинзбург М. Я. «Проблемы типизации жилья РСФСР». Современная архитектура, 1929, № 1, с. 4–6 // https://tehne.com/event/arhivsyachina/arhiv-sa-ginzburg-m-ya-problemy-tipizacii-zhilya-rsfsr-1929
6. «Работы секции типизации Стройкома РСФСР». Современная архитектура, 1929, № 1, с. 7–11, 13–21, 23 // https://tehne.com/event/arhivsyachina/arhiv-sa-raboty-sekcii-tipizacii-stroykoma-rsfsr-1929
7. Гинзбург М. Я. «Жилище: опыт пятилетней работы над проблемой жилища». Гос. научно-техническое изд-во строительной индустрии и судостроения, 1934 // https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_008621127/
8. Милютин Н. А. «Проблема строительства социалистических городов = Соцгород». Государственное издательство, 1930 // https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_008753534/
9. Хмельницкий Д. С. «„Соцгород“ Николая Милютина в контексте советской истории». Archi.ru, 2009 // https://archi.ru/elpub/91545/socgorod-nikolaya-milyutina-v-kontekste-sovetskoi-istorii
10. Russian Art Archive Network. «Milinis Ignatiy». Биографическая запись / архивная база // https://russianartarchive.net/en/catalogue/person/PKZYJ
11. «Выставка „Герои АвангардСтроя. Архитектор Игнатий Милинис“». Totalarch, 2019 // https://totalarch.com/muar/milinis_avangardstroy
12. Музей современного искусства «Гараж». «О Доме Наркомфина» // https://narkomfin.ru/history
13. Правительство Москвы. Гинзбург А., Старостина А. «Проект реставрации Дома Наркомфина и его реализация. 2016–2020» // https://www.mos.ru/upload/documents/files/3458/Narkomphin.pdf
14. Павликова А. «Дом Наркомфина: воссоздание оригинальных фактур и колористических решений начала 1930-х годов». Archi.ru, 2021 // https://archi.ru/tech/94649/dom-narkomfina-vossozdanie-faktury-i-cveta--go
15. Багаутдинов А. «Дом Наркомфина». Arzamas // https://arzamas.academy/materials/2362
16. Movilla Vega D. “Housing and Revolution: From the Dom-Kommuna to the Transitional Type of Experimental House (1926–30)”. Architectural Histories, 2020, 8(1): 2 // https://doi.org/10.5334/ah.264
17. Russian Art Archive Network. «Ginzburg Moisei». Биографическая запись / архивная база // https://russianartarchive.net/en/catalogue/person/PBCB
18. «Реставрация и приспособление объекта культурного наследия „Здание дома Наркомфина“ (2017–2020)». Archi.ru // https://archi.ru/projects/russia/16413/restavraciya-i-prisposoblenie-obyekta-kulturnogo-naslediya-zdanie-doma-narkomfina-
19. Гинзбург А. В. (автор-составитель); Гинзбург А. В., Старостина А., Казусь И. А. (тексты). «Дом Наркомфина. Реставрация. 2016–2020». Москва, 2020 (издательство в выходных данных не обозначено; типография «Велкам Принт») // https://www.mos.ru/upload/documents/files/3458/Narkomphin.pdf
20. Источники иллюстраций и фотографий:

- Archi.ru. «Architectural Archaeology of the Narkomfin Building: the Recap» // https://archi.ru/en/87380/architectural-archaeology-of-the-narkomfin-building-the-recap
- Союз архитекторов России. «Реставрация дома Наркомфина» // https://uar.ru/projects/restavratsiya-doma-narkomfina/
- Официальный сайт Дом Наркомфина // https://ga-arb.ru/projects/restoration/dom-narkofminamoskva
- Хитрое устройство дома Наркомфина, что такое авангард и как министр финансов стал архитектором (Новинский бульвар, 25) // https://drug-gorod.ru/sekrety-doma-narkomfina

Автор: Чернов Александр, инженер 

Консультации: https://cbstyle.ru/contacts

Если вам требуется консультация по проектированию, разработка проекта или профессиональная оценка принятых решений, обращайтесь к нам. Мы поможем разобраться в задаче и предложим обоснованное техническое решение.